"...tanze mit dem Tod
die Augen rot wie Blut
Tanze mit dem Tod
die Hand dein Leib bedroht..."

optima philosophia et sapientia
est meditatio mortis

ШКОЛА

В начале жизни школу помню я. Это было довольно мрачное заведение. Небольшой трехэтажный дом на углу Воздвиженки и Большого Кисловского (тогда – на углу ул. Калинина и ул. Семашко). Сейчас там Институт языкознания. А школа переехала на Средний Кисловский.

На переменах мы гуляли в темноватом зале. Мы ходили по кругу, парами – мальчик с девочкой – взявшись за руки. В середине круга стояла учительница Вера Васильевна, хмурая, в темно-синем пиджачном костюме и сержантских ботинках. Если кто-то нарушал дисциплину (например, нарочно приволакивал ногу, изображая хромого) – Вера Васильевна выхватывала его из круга и ставила с собою рядом. За перемену таких набиралось человека три-четыре.

На большой перемене мы шли в буфет. Вера Васильевна дожидалась, когда первоклассник откусит хороший кусок пирога с повидлом, подходила к нему и гневно спрашивала:

- Как ты смеешь разговаривать с учителем с набитым ртом?

Первоклассник мычал и давился.

- К завучу отведу! – торжествовала она.

Сейчас я понимаю, что она была несчастным человеком. Но тогда я просто радовался, что она – не наша учительница.

Нашу учительницу звали Раиса Ивановна. Она была незлая и очень веселая.

- Здорово, кретины! – приветствовала она нас, входя. – Привет, бандиты!

- Здрасьте, РаисВанна! – хором кричали мы, хлопая крышками парт.

- Вчера проверяю тетрадки, – она шумно садилась за стол, – и вдруг клоп из пачки вылезает! Признавайтесь – чей?!

- Наверное, мой, - вздыхал Петров. – Мы их морим, а они от соседей ползут…

Раиса Ивана хохотала:

- Молодец, Петров! Честный! Настоящий октябренок!

Мы писали, макая перо в фаянсовые чернильницы, которые стояли у нас на партах.

Однажды моя чернильница опустела.

Я поднял руку:

- Раиса Иванна, у меня чернила кончились.

- Пиши соплями! – сказала Раиса Ивановна и посмотрела на меня холодным и веселым взглядом долгана, который закапывает в снег новорожденных щенков. Кто выкопается – продолжит род знаменитых долганских собак-зверогонов.

Я догадался, что надо отлить чернил у соседа сзади.

Я не стал зверогоном. Но с тех пор не люблю просить о помощи.

КНИЖКА ДОЛЖНА ВЫЙТИ

этой зимой. Наверное, сразу после Нового года.
Вот такой я веселый получился на картинке:

http://www.ripol.ru/news/_page/414/ 

{-# LANGUAGE TemplateHaskell, GADTs #-}

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ

Один знакомый профессор очень возмущался, когда получал письма с обращением "Уважаемый Сергей Николаевич".

- Фу! Хамство какое! – ворчал он. – Это в трактире половому так говорят: "послушай-ка, уважаемый". Надо говорить и писать "глубокоуважаемый".

- Глубокоуважаемый шкаф? – смеялся я.

- Ничего смешного! – говорил профессор. – Можно также "многоуважаемый", "высокоуважаемый". Но просто "уважаемый" - нельзя. Грубовато.

Тоже, кстати, проблема.

Как обращаться?

Dear, lieber, cher – в Европе и Америке принято за нейтральное обращение; у нас же в слове "дорогой" читается некая избыточная теплота. А "высокоуважаемый" – действительно, слишком уж надуто.

Ориентироваться на старинную нашу традицию?

Тогда придется запомнить, что "высокородие" выше, чем "высокоблагородие". Это довольно трудно понять и принять. Чисто фонетически.

Патриарх Московский, в нынешнюю Пасху поздравляя двух президентов – действующего и избранного, – обратился к ним "ваши превосходительства". Сам того, очевидно, не желая, он умалил достоинство президентов. Ибо так обращаться следует к чинам IV и III классов – действительному статскому советнику и тайному советнику.

А вот чины II и I классов – действительный тайный советник и канцлер – титулуются "ваше высокопревосходительство".

Почувствуйте разницу.

Хотя в конечном итоге все зависит от человека.

Мой приятель брал интервью у покойного митрополита Питирима (в миру К.В. Нечаева).

Он спросил:

- Простите, как мне к вам обращаться? Ваше высокопреосвященство? Владыка? Отец митрополит? Отец Питирим?

- Константин Владимирович, - был ответ.

По-моему, великолепно.

"...я знаю, где живет Сид Барретт
я знаю, он гостям не рад
я знаю, как он кофе варит
когда другие люди спят..."

ПАТЕРНАЛИЗМ! ХОТЬ ИМЯ ДИКО…

Говорят, русскому народу свойствен патернализм. То есть поклонение авторитетной силе. Стремление спрятаться за Отца, прислониться к Отцу, уповать и надеяться на помощь, руководство, суждение Отца (в самом широком смысле этого многозначного слова).

Сомневаюсь, что это свойственно только русскому народу. Но русскому именованию  – точно. Речь идет об отчествах. Их употребление постоянно и настырно указывает на несамостоятельность человека. На то, что есть кто-то старше, главнее, важнее, "изначальнее" данной персоны.

Ну, скажите, почему, обращаясь к Наталье, я должен подчеркивать, что она – дочь Николая? А обращаясь к Петру, всячески напоминать себе, ему и окружающим, что он – сын Ивана? Вежливость? Но в чем здесь заключается смысл и содержание вежливости? Что это прибавляет к моему хорошему отношению, как это увеличивает мое уважение к Наталье и Николаю?

"Как вас зовут? – Сергей меня зовут. – А по батюшке? – Да нет, не стоит, что вы, зачем это. – Да уж скажите уж, а то как-то неловко… (и вцепляется клещами, и пока не вынет, не успокоится, и потом удовлетворенно) – Так, значит, дорогой Сергей Васильевич…"

Близкие отношения: Сергей (Сережа, Серега, Серж, Серый) – ты. Дружеские отношения: Сергей – вы. Формальные отношения – господин Андреев. Разве мало? Разве не достаточен диапазон социальных дистанций?

Отчество – пережиток ранних стадий социального развития. Когда про человека непременно надо было знать – чей он? каких он? кто его родители? Когда благородство происхождения подчеркивалось с помощью "-вич", а простолюдин был "-ов".

Патернализм как эмоциональное переживание свойствен любому человеку, любому народу, любому обществу. Но именование по отчеству настойчиво воспроизводит главный патерналистский стереотип – обесценивание (недооценку) данной конкретной человеческой личности. Так мне кажется.

Кстати, где еще есть отчества?

ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА. 6

Лет десять-пятнадцать назад рассказывала одна замечательная киноактриса:

"Утром принарядилась, подкрасилась, выхожу из дому. Уйма дел, опаздываю, нужно такси. Долго не могу поймать машину. Наконец останавливается старая разбитая "Волга". Водитель такой же скрипучий старик. Едем, он что-то бормочет, косится на меня. Вздыхает. И говорит:

- Что, мать, не снимают тебя совсем?

Боже! Он меня узнал! Мало этого – он смотрит кино, он смотрит нынешние кошмарные картины, и он заметил, что меня там нет! Я растрогана почти до слез. Первое желание – пожаловаться на ужасную актерскую судьбу в эти безумные годы. Но странная корпоративная гордость вдруг поднимается во мне. Мне хочется защитить наше кино, несмотря ни на что.

Я говорю:

- Да, правда. Почти не снимают. Но надо понять ситуацию. Сейчас старое производство сломано, новое еще не налажено. Плюс к тому огромные финансовые трудности.

Он по-доброму так улыбается:

- При чем тут финансы… Ты бы, мать, на себя посмотрела – ну, кто тебя снимет? Кто тебе сто баксов даст?"